главная
недоношенность
этика лечения
наши победы
исследования
как мы родились
гостевая

 
topnavigation.gif

 

Дети с экстремально низкой массой тела. Вопросы этики

Ценность человеческой жизни

 

 

Гудинг Д., Леннокс Дж.

Мировоззрение: Для чего мы живем и каково наше место в мире.

(глава 8)

 

Не пытаясь начать с определения, что такое человеческая жизнь, — так как решение этой задачи может потребовать слишком много времени, если она вообще имеет решение, — начнем с конкретного вопроса о том, какую ценность мы придаем и должны придавать жизни человека. В конце концов, все мы люди и все мы живем на этом свете, и, что еще более важно, имеем непосредственный личный опыт того, что значит жить. Поэтому нам нужно понять, какую ценность мы приписываем человеческой жизни; как нашей собственной, так и жизни других людей.

Давайте уточним, что кроется под выражением «при­давать ценность человеческой жизни». Наверное, мы не го­ворим при этом о том, как хорошо было в прежние вре­мена, или о том, приносит ли удовлетворение людям жизнь сегодня. Для нас важно, какую ценность мы при­даем жизни самой по себе, независимо от того, чем она наполнена. Действительно ли человеческая жизнь, будь то наша собственная или жизнь другого человека, представ­ляет собой такую ценность, что было бы предосудительно обращаться с ней неподобающим образом или как-то ума­лять ее значимость, или даже разрушать ее? Понятно, что ответ на этот вопрос является решающим с точки зрения нашего отношения к себе и к другим.

Для начала рассмотрим одну из животрепещущих про­блем жизни и смерти, которая поможет попять суть постав­ленных нами вопросов.

Проблема убийства новорожденных. Все мы когда-то появились на свет и, вероятно, благодарны судьбе, что не стали жертвой детоубийцы. Но есть ли что-нибудь предо­судительное в детоубийстве? И если есть, то что это и по­чему?

В Древней Греции отец или оба родителя нежеланного ребенка имели право поместить его в открытый короб или сосуд и оставить в горах на съедение диким зверям. Так они пытались успокоить свою совесть, делая вид, что ребенка убили не они, а дикие звери. Специалисты по истории древнего мира, профессора М. Кэри и Т. Дж. Хаархофф пишут, что после 200 г. до н. э. такой способ из­бавления от нежеланных детей стал, по-видимому, «доволь­но часто использоваться для поддержания постоянной численности населения Греции, а в некоторых городах даже вызвал ее резкое снижение»'. Может быть, предна­меренно, а может быть, и нет, детоубийство служило, ве­роятно, как средством уменьшения семейных расходов, так и средством регулирования численности населения.

В связи с этим возникает вопрос: правомерно ли та­кое детоубийство с точки зрения морали? Вопрос этот касается и нас, потому что это проблема не только древ­него мира. Мы тоже когда-то были младенцами. А вдруг по какой-то причине наши родители не захотели бы на­шего появления на свет? Позволительно ли было бы с позиций морали нас уничтожить? За последние двадцать или тридцать лет жизнь миллионов зародышей, мозг и нервная система которых уже сформировались, была пре­рвана посредством аборта просто потому, что родители не захотели их появления на свет. Разве они не были тоже людьми? А если были (хотя многие упорно отрицают это), мы могли бы задать вопрос, который мы обсуждали выше:

правомерно ли их уничтожение с позиций морали?

Вернемся к новорожденным детям, так как никто не отрицает, что они — человеческие существа. Является ли их жизнь абсолютной ценностью, так что убивать их нельзя, даже если родители не могут себе позволить их иметь, или по какой-то причине не хотели их появления на сзет, или если государство решило сократить избыточ­ный рост населения?

В начале нашего века многие хозяева держали в доме кошек, чтобы дом не наводнили мыши. Так делают многие и сегодня. Если же кошка принесла четырех котят, а хо­зяйка не желает их иметь и пет желающих их забрать, хозяйка обычно топит котят в ведре. Никому и в голову не приходит, что с позиций морали это нечто неподобающее.

Сегодня многие убеждают нас поверить в то, что чело­веческие существа — это просто животные, которые в резуль­тате случайной мутации генов и последующего процесса естественного отбора по воле случая эволюционировали дальше, чем другие приматы. Если это так, то на каком основании мы можем говорить, что убийство маленького котенка не нужно считать нарушением морали, а убийство новорожден­ного человека — нужно? Каково же в таком случае карди­нальное отличие человеческого существа от животного?

Если, как считают многие, во Вселенной нет ничего, кроме материи, а у человеческих существ нет ни души, ни духа и они, подобно животным, являются высокооргани­зованной формой материи, то тогда почему нельзя разде­лываться с ними так же, как с детенышами животных? В чем разница?

Кто-то может ответить на этот вопрос так: «Разница состоит в том, что люди более ценны, чем животные, и поэтому аморально убивать человеческих младенцев, да и вообще человеческих существ любого возраста, на любом этапе их жизненного пути».

Понимание того, что человеческая жизнь почему-то представляет особую ценность — это хорошее начало. Но термины «ценность», «ценный» обычно используются в нескольких различных смыслах. Поэтому нам нужно определить, в каком смысле можно сказать, что, во-первых, человеческие существа представляют собой ценность, а во-вторых, — большую ценность, чем животные.

Ценность человеческой жизни не может зависеть от субъективного суждения людей. Некоторые вещи не име­ют ценности сами по себе. Они приобретают ценность только в глазах людей. Возьмем, к примеру, сигареты. Одним они нравятся, и для них пачка сигарет представ­ляет ценность. Другим — не нравятся, и они даже дума­ют, что сигареты вообще не имеют никакой ценности и их нужно просто сжечь.

Можно ли, следуя этой линии рассуждения, сделать вывод, что жизнь человека является ценной, если кому-то данный человек кажется ценным и считается, что его не следует уничтожать? Или аналогичный вывод: если каким-то людям данный человек не нравится и он не является ценным для них, то они могут его уничтожить?

Звучит страшно, и это действительно страшно; но именно так иногда ведут себя некоторые народы. В древ­ние времена один из египетских фараонов, желая подчи­нить себе своих рабов, проводил государственную поли­тику, согласно которой дочерей, родившихся в семьях рабов, оставляли живыми, а сыновей сразу после рождения повивальные бабки топили в реке. Приведем пример из со­временной жизни. Многие люди в Китае по разным при­чинам явно предпочитают сыновей дочерям. Китайское правительство, встревоженное колоссальным ростом рождаемости, недавно приняло закон, запрещающий родителям иметь более одного ребенка. Этот закон провоцирует пове­дение людей, которое кажется совершенно невероятным: имеются веские доказательства того, что в отдаленных рай­онах Китая первенца-девочку родители могут спокойно убить в надежде, что следующий ребенок окажется мальчиком.

Таким образом, когда мы говорим о ценности челове­ческой жизни, мы должны придерживаться более жесткого принципа, который несовместим с рассуждением, что желан­ного и любимого ребенка родители не должны уничтожать, а родители, для которых новорожденный не желанен и не любим, должны быть свободны в своем выборе: убить или оставить его в живых. Нельзя сводить ценность человечес­кой жизни к проблеме чисто произвольного личного выбо­ра и вкуса. Но если человеческая жизнь имеет ценность в принципе, то следует полагать, что она должна всегда и везде быть одинаково ценной, независимо от того, нравит­ся ли носитель этой жизни другим людям или нет.

Возможно, кто-то возразит: «Новорожденные дети и взрослые люди имеют разную ценность. Взрослый разви­той человек, несомненно, имеет большую ценность, чем но­ворожденный неразвитой младенец; а взрослый, наделен­ный даром, скажем, художника, ученого или инженера, имеет большую ценность, чем взрослый, который не об­ладает ни одним из этих талантов и который может быть даже полным тупицей. Разве широкие массы не ценят знаменитого футболиста или кинозвезду больше, чем они ценят заводского рабочего или ребенка-калеку?»

Конечно, мы ценим и должны ценить уровень развития ребенка и огорчаться, если мы сталкиваемся с какими-то сбоями; конечно, мы ценим и должны ценить мастерство хорошего повара или опытного врача, талант педагога, романиста или музыканта. Но когда мы признаем, что вос­хищаемся и ценим одаренных людей за их таланты, то что конкретно мы имеем в виду? Наверное, мы все-таки не имеем в виду, что для соответствия требованиям, предъяв­ляемым к классу «человек», данный индивид должен быть исключительно одаренной личностью или что простая пожилая женщина в меньшей степени является человеком, чем, скажем, молодая кинозвезда. Попробуйте представить себе человека, начисто лишенного каких-то способностей. Разве у него не человеческая жизнь? И разве не следует эту жизнь ценить и рассматривать как священную и неприкосновен­ную просто потому, что это жизнь человека?

Или, может быть, кто-то скажет, что существуют люди разных сортов, или категорий, и жизнь человека более высокой категории следует хранить и лелеять, а жизни людей низших категорий вряд ли стоит сохранять, ими можно по праву пренебречь или даже уничтожить?

Ценность человеческой жизни нельзя ставить в зави­симость от природных качеств и одаренности человека.

Это не просто академический вопрос, поскольку распространение точки зрения, согласно которой ценность человеческой жизни зависит от степени развития челове­ка, пользовалась в нашем веке колоссальной популярнос­тью и имела далеко идущие последствия. Приведем не­сколько примеров.

1. антисемитизм гитлера. Профессор 3. Стернхилл2 по­казывает, какие ценностные суждения лежат в основании политики Гитлера, приведшей к уничтожению шести мил­лионов евреев. Основываясь на извращенных экстремистс­ких представлениях о социал-дарвинизме (которые, между прочим, современные дарвинисты сурово осуждают), люди типа Ж. Ватера де Лапужа во Франции3 и Отто Аммона в Германии4 «не только утверждали абсолютное физичес­кое, нравственное и социальное превосходство арийцев, ко­торое они основывали на измерениях черепа и других со­циальных, антропологических и экономических критериях), но и выдвинули новое понятие человеческой природы и сформулировали повое представление об отношениях меж­ду людьми. Социал-дарвинизм, связанный с расизмом, имел прямое влияние на десакрализацию сущности человека и приравнивание социального существования к физическому. Человеческий вид считался подчиненным тому же самому закону, что и другие виды, а человеческая жизнь рассматривалась как непрестанная борьба за существование. Пред­ставители этого учения полагали, что мир принадлежит сильнейшему, который благодаря своей силе является луч­шим, и потому нужно следовать новой этической системе, которую Вашер де Лапуж назвал «селекционистской» и которая заменила ему традиционную христианскую этическую систему. На рубеже веков идея этнического неравенства стала очень влиятельной». Германия и Франция были на­воднены публикациями, где это представление сочеталось с арийским антисемитизмом. Неудивительно, что полити­ческое мышление Гитлера сформировалось под воздействием литературы подобного содержания. И мы все знаем слиш­ком хорошо, к чему это привело.

2. МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В КАМБОДЖЕ. Пол Пот тоже был сторонником точки зрения, согласно которой некоторые люди представляют собой большую ценность по сравне­нию с другими. Он относил к людям более низкой кате­гории интеллектуалов и поэтому уничтожил около двух миллионов тех, кто принадлежал к этой социальной группе.

3. ДЕТИ-БРОДЯГИ В НЕКОТОРЫХ ЛАТИНОАМЕРИКАНСКИХ странах. Это либо дети-сироты, либо дети, оставленные своими родителями в раннем детстве. Они живут на ули­цах, вырастают дикарями, живут случайными заработка­ми или воруют, будучи неизменным источником обществен­ных беспорядков. Они, конечно, тоже человеческие суще­ства. Но они никому не нужны и никто не считает их ценностью. Время от времени полиция делает рейды по улицам и отстреливает их как бездомных животных или преступников. С ними обращаются как с низкосортными, а потому ненужными человеческими существами.

Но нам не следует ограничиваться рассмотрением та­ких крайних случаев. Если ценность человеческой жизни ставится в зависимость от дарований и способностей ее об­ладателя, или от его полезности для человеческого обще­ства, а не от того простого факта, что это человеческая жизнь и что она неприкосновенна, то как, например, от­носиться к жизни стариков? Когда-то они приносили пользу обществу. Но теперь все их способности ушли в прошлое, они ослабли и не только не приносят никакой пользы, но зачастую являются обузой для семьи. В неко­торых странах сегодня есть сильные и громкоголосые сто­ронники принятия законодательства, согласно которому родственники имели бы право «помогать» старикам отправ­ляться на тот свет. Это называется «самоубийство с чу­жой помощью». Будет ли оно нравственным?

А как же тогда быть с детьми, имеющими физические или психические отклонения, умственно отсталыми? Не должны ли мы сами или государство заботиться о них, насколько позволяют возможности, в силу того что они, будучи в каком-то отношении ущербными, являются все же человеческими существами? Или мы имеем право оставить их пребывать в грязи, как животных?

До сих пор мы поставили больше вопросов, чем дали ответов. Но уже на этом этапе рассуждения ясно следующее.

1. Ценность человеческой жизни нельзя ставить в за­висимость от субъективного отношения к ней данного че­ловека или нации. Ее нельзя делать предметом чьего-то произвольного личного вкуса или предпочтения.

2. Крайне опасно ценность человеческой жизни ставить в зависимость от степени развития данного человека и его «полезности» для общества.

Исходя из этих тезисов, рассмотрим следующую возможность.

Ценность человеческой жизни заключена в самой

жизни. Она объективна. Если однажды вечером вы уви­дите на западном небосклоне необыкновенный закат, то вы почти невольно воскликнете: «Как красиво!». Более того, от всякого, кто увидит это зрелище, вы будете ожидать подобной реакции. А если кто-то останется равнодушным, вы решите, что этот человек, видимо, не совсем нормален, или что он страдает дальтонизмом или совершенно неспо­собен воспринимать прекрасное. Мы решаем так потому, что действительно считаем, что закат прекрасен сам по себе. Наверное, каждый скажет, что закат прекрасен независи­мо от того, смотрим мы на него или нет.

Далее. Мы приходим к этому выводу не на основании сложного логического анализа. Закат вызвал наше восхи­щение в силу красоты, свойственной ему независимо от нашей оценки. Для этого не потребовалось мнения других людей и вывода на основе консенсуса.

В природе можно наблюдать множество подобных яв­лений. Ученые говорят, что, сталкиваясь с устройством физического мира, с его сложностью и вместе с тем с про­стотой его фундаментальных законов, они не могут не испытывать чувства благоговения. В результате неустан­ного экспериментирования и теоретического анализа уче­ным удалось выявить эти прекрасные своей простотой и элегантностью законы. Но возникли эти удивительные за­коны не в результате неустанного труда исследователей. Их красота объективна. Она является их сущностной при­родой. И именно эта сущностная природа возбуждает бла­гоговение того, кто с ней соприкасается. То же самое можно сказать и о человеческой жизни:

именно ее объективная сущность и природа приводят нас к признанию ее ценности.

Ниже мы рассмотрим редукционистские концепции человеческой жизни, не признающие ее фундаментальной ценности.

Редукционнстские объяснения. Если вы расскажете о прекрасном закате редукционисту, то он, наверное, от­ветит вам, что его величественная красота — это всего-на­всего ваша субъективная реакция на явления материаль­ного мира. Он скажет вам, что наука может дать исчер­пывающее объяснение природы этих явлений с помощью понятий солнечного излучения, фотонов, нервных импуль­сов и проч., не прибегая при этом к идеям значения, цен­ности, величия и красоты. А поскольку последние не мо­гут быть измерены научными методами, то они не обла­дают объективной реальностью. Это просто иллюзии, воз­никающие в нашем воображении и помогающие нам смяг­чать воздействие голых безличных фактов, вскрываемых путем научного исследования.

Редукционисты говорят то же самое и о человеческой жизни. Человеческая жизнь для них — не что иное, как одушевленная материя. Благодаря присущим ей качествам материя стихийно дала начало белкам, клеткам, генам, хромосомам, которые в какой-то момент случайно сложи­лись в определенную структуру. Эта структура, в свою очередь, вне связи с какой-либо целью послужила источ­ником низшей формы жизни, претерпевшей постепенную эволюцию, завершившуюся развитием человека.

Таким образом, материя и сопутствующие ей факто­ры действовали вне какой-либо сознательной цели или понимания ценности. Вещество, образующее гены, не за­ключает в себе никакой цели. Гены не обладают сознани­ем. Материя, из которой они состоят, при некотором слу­чайном стечении обстоятельств слепо идет по пути мак­симально возможного самовоспроизведения (репликации) в последующих поколениях5.

Если считается, что человеческая жизнь возникает та­ким образом, то как она может иметь непреходящую цен­ность? Но даже если человек все-таки убеждается в неотъемлемой ценности жизни, то редукционист сообщит ему, что его психологическая оценка и осознание этой цен­ности управляется нейронами головного мозга. Чего же стоят ощущения ценности, если они являются продукта­ми не обладающих сознанием, безликих электрохимичес­ких процессов?

Не все уче­ные разделяют крайний редукционизм. И когда мы обра­щаемся к наиболее сложным и загадочным сторонам природы человека, таким как функционирование головного мозга, устройство памяти, а также к сложнейшему вопро­су о соотношении сознания и мозга, мы не можем не ис­пытывать благодарности за труд ученых (включая редукционистов!), работавших над раскрытием тайн человечес­кого организма.

С другой стороны, когда дело доходит до понимания природы и ценности человеческой жизни, мы не зависим исключительно от науки и ее эмпирических методов: мы располагаем другим, более прямым путем познания. Мы можем прислушаться к голосу интуиции.

Каждодневный опыт и понимание ценности жизни. Говорят, что грамм опыта стоит тонны теорий, и это осо­бенно верно, когда речь идет о том, что такое жизнь. Мы, люди, знаем из собственного опыта, что значит быть жи­вым. Нам не нужно спрашивать об этом ученого. У нас есть непосредственный опыт жизни, и на этом уровне нам гораздо полезнее философская рефлексия, чем эмпиричес­кая наука. Благодаря опыту каждый из нас твердо знает, по крайней мере, две вещи и каждый может сказать:

«Я жив(а)», «Я существую» и

«Я осознаю, что я жив».

То же самое верно и относительно мышления. Я могу снабжать свой мозг информацией, заставлять его работать над какой-то задачей, и даже когда я сплю, он будет про­должать обрабатывать поступившую информацию благо­даря моему «нейронному компьютеру». Но процесс мыш­ления — это мое дело. Я не могу «поручить» его электро­химическим нейронным процессам своего головного моз­га. Сведение мышления к нейронным процессам в конеч­ном итоге подрывает само себя, поскольку уничтожает рациональность, как указывает профк указывает профн-гхорн (см. Раздел 2. Б). Приведем его соображения по этому поводу в более полном виде: «Мышление заменяет­ся электрохимическими нейронными явлениями. Два таких явления оказываются несопоставимыми в рамках одного рационального рассуждения. Они не могут быть ни истинными, ни ложными. Они просто имеют место. Если наша психическая жизнь не что иное, как интенсивная деятель­ность исключительно сложного «мозга-компьютера», то кто должен сказать, верна или неверна программа, заложен­ная в этот «компьютер»? Ясно, что эта программа пере­дается из поколения в поколение, будучи закодированной в ДНК, по вместе с ней может передаваться и ошибка. Если мы попались в редукционистскую ловушку, то у нас нет способа оценивать истинность суждений. Утверждения самого редукциониста — не что иное, как всплески в ней­ронной сети его головного мозга. Мир рационального рассуждения растворяется в абсурдной «болтовне» синап­сов. Честно сказать, подобная картинка не может быть вер­ной и никто не считает ее верной»6.

Далее. Если электрохимические нейронные процессы по самой своей природе не могут быть частью рационально­го рассуждения, тогда как «я», или субъект, может рассуж­дать и рассуждает, то в силу этого «я» не может быть просто совокупностью электрохимических явлений или материальным веществом в какой-либо форме. «Я» всегда было и остается душой или духом, как указывал много веков тому назад Аристотель и как говорится в Библии. Человеческая жизнь и «я» — субъект этой жизни — не сводимы к материи. И именно это «я» в каждом из нас вопрошает: какова ценность жизни? чего стою я сам?

Есть и еще одно качество, которое характеризует че­ловеческое существо в отличие от остального мира. Фи­лософы называют его трансцендентностью, и каждый из нас может сам проверить, действительно ли это качество присуще человеку.

Трансцендентность человеческой жизни. Достаточно минутного размышления, чтобы убедиться в том, что мы можем мысленно выйти за пределы нашего непосредствен­ного жизненного опыта, что, собственно, и означает тер­мин «трансцендентность». Мы можем, например, абстра­гировавшись от самих себя, размышлять о далеких галак­тиках, изучать их, не приписывая им своих собственных человеческих качеств, а воспринимать их характеристики, качества, функции и законы как характеристики незави­симых от нас объектов.

Наша любовь к другим в самом глубоком смысле это­го слова (паше уважение и нравственное отношение к ним) также зависит от нашей способности к трансцендированию, к выходу за пределы нашего «я», за пределы наших чувств и интересов. И этим мы отличаемся от животных. Собака может встретить вас радостным лаем и прыжками, кото­рые можно принять за признаки привязанности и любви. И это будет ее реакцией па хороший уход. Но человечес­кие существа могут восхищаться кем-то, с кем они лично не соприкасаются. Иногда им достаточно для этого уви­деть человека по телевизору или услышать о его качествах от кого-то другого. Точно также, когда мы восхищаемся неодушевленными вещами, типа заката, мы делаем это безотносительно к нам самим.

Как человеческие существа, мы можем выходить за пределы материального субстрата Вселенной и думать в математических терминах о законах ее функционирования.

Мы можем мысленно выйти за пределы нашего тепе­решнего существования и обратиться к тем временам, когда нас еще не было на свете, или заглянуть в будущее, когда наша земная жизнь уже закончится. Когда мы рассужда­ем подобным образом, то встает вопрос: откуда мы при­шли? Поскольку наша трансцендентность несет в себе неизбежный отказ от того, чтобы довольствоваться суще­ствованием здесь и сейчас, как нас самих, так и матери­альных и нематериальных вещей вокруг нас, мы рано или поздно начинаем задаваться вопросами, связанными с на­шим существованием, его конечной целью, значением и ценностью.

Человеческие существа не являются просто материей. Каждый из нас еще и личность, а не совокупность нейро­нов или электрохимических явлений. Человек — это и материя, и дух. И поскольку человек — дух, он осознает, что он выше материи. Любой из нас, в действительности, обладает большей значимостью и ценностью, чем весь материальный мир Вселенной.

Именно способность к трансцендированию вместе с твердым осознанием того, что мы не сами себя сотвори­ли, приводит людей, во всяком случае некоторых из них, к поискам источника своего существования в Боге-Твор­це, Который, как говорит Библия, есть Дух и Который сотворил человека по образу Своему и подобию как суще­ство, способное, по крайней мере отчасти, понять Его при­роду, и любить Его, и поклоняться Ему в ответ на Его совершенную благость.

Если такова сущность дела, то легко понять, как иудеи, христиане и мусульмане ответят на вопрос: что именно придает высшую ценность жизни человека? Это то, что человек сотворен Богом, по образу и подобию Бога и для Бога. Именно поэтому жизнь человека неприкосновенна (Быт. 1: 26-29; 9: 6; Кол. 1: 16-17) и является бесконечно ценной и значимой (Мф. 22: 31-32).

Христиане, помимо этого, добавят, что ценность челове­ка как создания Божьего неизмеримо возросла в связи с тем, что Иисус Христос ценой своей собственной жизни и кро­ви открыл путь, идя по которому люди смогут преодолеть свое отчуждение от Бога, вызванное проступками и грехов­ностью человечества (1 Петр. 1: 18-19; Откр. 5: 9-10).

И все же многие люди не хотят верить, что человечес­кая жизнь обладает столь высокой ценностью. В частно­сти, атеисты очень резко выступают против такого пони­мания ценности человека и его жизни. Они считают, что введение представления о Боге-Творце унижает человека и лишает его свободы и достоинства…

ПРИМЕЧАНИЯ

' Сагу М., Haarhoff TJ. Life and Thought in the Greek and Roman World. 5th ed. L, 1951. P. 143.

2 Miller D. et al. (eds.) The Blackwell Encyclopaedia of Political Thought. Oxford: Basil Blackwell, 1991. P. 414 - 416.

3 Lapouge Vacher de. Les Selections sociales. Paris: Fontemoing,

1899.

4 Ammon 0. Die Gesellschafftsorduung und ihre natiirlichen

Grundlagen. Jena: Fisher, 1895. См. также: Biddiss М. D. Father

of Racist Ideology: the Social and Political Thought of Count

Gobineau. N.Y.: Weybright and Talley, 1970.

5 Приписывание генам эгоизма, которое делает Ричард Докинз в своей знаменитой книге «Эгоистичный ген», является со­вершенно некорректным. Поскольку термин «эгоистичный» обычно подразумевает личность, наделенную самосознанием и стремящуюся к самоутверждению. Тем не менее именно этого свойства лишена, по мнению Докинза, материя, из которой гены состоят.

6 Polkicghoroe J. One World... P. 92-93.

 

 

(с) The Human Quest for Significance:

Forminga World-View

David GOODING, John LENNOX

The Myrtelefied Trust, 1999

 

(с) Авторизованный перевод с английского: канд. филос. н. Т. В. Барчунова - Ярославль: «Норд» 2001